Արդեն մի քանի շաբաթ է, ինչ անընդհատ հիշում եմ իմ սիրելի Գարսիա Մարկեսին, ավելի ճիշտ նրա այս փոքրիկ պատմվածքը։ Հեղինակ, որի գրքերը նկարագրելու համար չկան բառեր` ոչ բարձրաձայն , ոչ էլ մտքում ասելու համար…Պետք չէ փորձել հասկանալ Մարկեսին: Միևնույն է` չի ստացվի…Էն սերը ու կիրքը, որ կա իր գրքերում չես նկարագրի հասարակ նախադասություններով…
Քանի որ հայերեն տարբերակը դժվար է գտնել, էստեղ կգրեմ ռուսերեն։ Դե, ինչպես ասում են` բարով թրջվեք, .....էէէէ....բարով կարդաք :)))))))
Непогода пришла в воскресенье после мессы. Ночь была очень
душная, и еще утром никто не думал, что сегодня может пойти
дождь. Не успели мы, женщины, выйти из церкви и раскрыть зонты,
как подул тугой темный ветер, который одним мощным порывом смел
и закружил пыль и сухую майскую кору. Кто-то рядом со мной
сказал:
-- Будет дождь.
А я уже это знала. Почувствовала, когда мы вышли на
паперть и меня вдруг пронизала дрожь от ощущения какой-то
вязкости внутри. Мужчины заспешили к ближайшим домам, одной
рукой придерживая сомбреро, другой -- прикрывая лицо платком от
поднятого ветром облака пыли. А потом хлынул дождь, и небо,
серое и студенистое, заколыхалось совсем близко, над самыми
нашими головами.
Остаток утра мы с мачехой провели, сидя в галерее,
довольные, что дождь оживит розмарин и туберозы, изнывающие от
жажды в своих ящиках после семи месяцев летнего зноя с его
раскаленной пылью. В полдень земля перестала блестеть, и
свежий, бодрящий запах дождя и розмарина смешался с запахом
взрыхленной почвы, вновь пробуждающихся растений. Во время
обеда отец сказал:
-- В мае дождь -- значит, засухи не будет.
Мачеха, улыбающаяся, словно пронизанная светящейся нитью
нового времени года, сказала мне:
-- То же самое и в проповеди говорилось.
И мой отец улыбнулся, и пообедал с аппетитом, и даже
посидел потом в галерее -- было видно, что ему хорошо. Он сидел
молча, с закрытыми глазами, но не спал, а как будто грезил
наяву.
Дождь лил весь день, не усиливаясь, но и не затихая. Звук
воды, падающей на землю, был монотонным и спокойным, казалось,
что мы весь день едем на поезде. Но мы даже не заметили, как
глубоко дождь проникает в наши чувства. На рассвете в
понедельник, когда мы затворили дверь, чтобы укрыться от
резкого, стылого холодка, которым тянуло из патио, наши души
уже наполнились дождем доверху. А позже, утром -- потекло через
край. Мы с мачехой снова смотрели на наш сад. Бурая и твердая
майская земля превратилась за ночь в темное вязкое месиво,
похожее на дешевое мыло. Между цветочными ящиками бежали
быстрые ручейки.
-- Теперь уж они напились досыта, -- сказала мачеха.
И я увидела, что она больше не улыбается и ее вчерашнее
оживление сменилось серьезностью и усталостью.
-- Наверно, -- сказала я, -- надо, чтобы работники на
время дождя перенесли их в коридор.
Так и сделали, а дождь все рос и рос огромным деревом над
другими деревьями. Отец сел на то же место, где сидел в
воскресенье после обеда, но ни словом не упомянул о дожде, а
сказал только:
-- Плохо спал эту ночь, проснулся ни свет ни заря от боли
в пояснице.
И остался сидеть там, у самой решетки, положив вытянутые
ноги на стул, повернувшись лицом к пустому саду. Только днем,
отказавшись от обеда, отец подал голос:
-- Похоже, что этот дождь никогда не кончится.
И я вспомнила месяцы жары. Вспомнила август, нескончаемое
оцепенение сиест, когда мы умирали под бременем томительных
часов в одежде, облепившей потное тело, а снаружи доносилось
глухое и назойливое гуденье этих часов, которым не было конца.
Я смотрела на мокрые стены -- щели между досками стали шире.
Смотрела на наш маленький сад, впервые пустой, и на куст
жасмина у стены сада -- память о моей матери. Смотрела на отца,
который сидел в качалке, подложив под больную спину подушку, и
его печальные глаза, заблудившиеся в лабиринте дождя. Я
вспомнила августовские ночи, в чьем наполненном чудесами
молчании не слышишь ничего кроме скрипа планеты, тысячелетиями
вращающейся вокруг своей заржавелой, несмазанной оси. И вдруг
меня охватила невыносимая печаль.
Дождь лил весь понедельник. Такой же, как накануне. Но
потом стало казаться, будто он какой-то другой, потому что в
моем сердце происходило теперь что-то иное и очень горькое. Я
сидела вечером в галерее, и голос рядом сказал:
-- Какой тоскливый этот дождь.
Даже не повернув головы, я поняла, что это сказал Мартин.
Я знала, что он говорит это, сидя около меня, говорит все тем
же холодным, безучастным голосом, который ничуть не изменился
после того хмурого декабрьского утра, когда он стал моим мужем.
С тех пор прошло пять месяцев, теперь я ждала ребенка, и Мартин
тут, рядом, говорил про тоскливый дождь.
-- А по-моему, не дождь тоскливый, -- возразила я. --
Тоску наводят пустой сад и эти бедные деревья, которые не могут
уйти.
Сказав это, я повернула голову, чтобы посмотреть на
Мартина, но его уже не было, и только чуть слышный голос
прошелестел:
-- Похоже, что дождь решил никогда не кончаться.
И когда я посмотрела, откуда слышится этот голос, я
увидела рядом только пустой стул.
На рассвете во вторник мы увидели в саду корову. Она
стояла понурив голову, увязнув в грязи, и в своей суровой и
упрямой неподвижности казалась холмом из глины. Все утро
работники палками и камнями пытались прогнать ее из сада, но
корова не двигалась с места, суровая, неприступная, с копытами,
увязнувшими в грязи, и с огромной, униженной дождем головой.
Работники не оставляли ее в покое до тех пор, пока терпение
отца не истощилось.
-- Оставьте ее, -- сказал он им. -- Сама пришла, сама и
уйдет.
После полудня от сырости стало трудно дышать и начало
щемить сердце. Свежесть раннего утра быстро превращалась во
влажную вязкую духоту. Температура была ни высокая, ни низкая
-- температура озноба. Ноги в туфлях потели. Трудно было
решить, что неприятнее -- когда кожа открыта или когда она
соприкасается с одеждой. Все в доме затихло. Мы сидели в
галерее, но уже не смотрели на дождь, как в первый день, не
слышали шума падающей воды, не видели ничего, кроме очертаний
деревьев в тумане, в этот безнадежный тоскливый вечер,
оставлявший на губах такой же привкус, с которым просыпаешься
после того, как увидишь во сне незнакомого тебе человека. Я
вспомнила, что сегодня вторник, и подумала о близнецах из
приюта святого Иеронима -- слепых девочках, которые каждую
неделю приходили к нам петь простые песни, жалостные от
горького и беззащитного чуда их голосов. Сквозь шум дождя мне
слышалась песенка слепых близнецов, и я представила себе, как
они сидят на корточках в своем приюте и дожидаются, когда дождь
кончится и они смогут пойти петь. "Сегодня близнецы не придут,
-- думала я, -- и в галерее после сиесты не появится нищенка,
выпрашивающая каждый вторник веточку мяты".
В этот день порядок трапез нарушился. В час сиесты мачеха
дала всем по тарелке простого супа с куском заплесневелого
хлеба, а до этого мы не ели с вечера понедельника -- и с того
же самого времени мы, наверно, перестали думать.
Парализованные, одурманенные дождем, мы покорно и смиренно
подчинились буйству стихии. Только корова вдруг зашевелилась
вечером: внезапно ее нутро сотряс глухой рев, и ноги увязли в
грязи еще глубже. Потом она застыла на полчаса -- словно была
уже мертвая, но не падала, потому что привыкла быть живой,
привыкла стоять под дождем в одном положении, и стояла до тех
пор, пока тяжесть ее тела не перевесила эту привычку. И тут ее
передние ноги подогнулись; зад, блестящий и темный, был все еще
поднят в последнем предсмертном усилии, морда, с которой текла
слюна, погрузилась в темную жижу, и в медленной, безмолвной,
исполненной достоинства церемонии смерти корова поддалась
наконец тяжести собственного тела.
-- Вот до чего дошло! -- произнес кто-то у меня за спиной.
Я повернулась посмотреть, кто это, и увидела на пороге
нищенку, приходившую но вторникам: несмотря на непогоду, она
пришла, как обычно, попросить веточку лимонной мяты.
Может быть, в среду я бы уже свыклась с этой дарящей
жутью, если бы не увидела, войдя в гостиную, что стол подвинут
к стене и на него нагромождена вся мебель, а у противоположной
стены, на сооруженном в ночь помосте, cтoят баулы и ящики с
домашней утварью. Зрелище это вызвало во мне пугающее ощущение
пустоты. За ночь что-то произошло. В доме царил беспорядок:
работники, голые по пояс и босые, с закатанными до колен
штанами, перетаскивали мебель. В выражении их лиц, в усердии, с
которым они работали, угадывалась ненависть подавленного
бунтарства, вынужденного и унизительного подчинения дождю. Я
двигалась без смысла, без цели. Мне казалось, что я болотистый,
безысходно печальный луг, заросший мхами, лишайниками и
мягкими, осклизлыми грибами, всей этой отвратительной флорой
сырости и мрака. Я стояла в гостиной, созерцая раздирающую душу
картину нагроможденной на стол мебели, когда услышала голос
мачехи: она предупреждала, что я могу получить воспаление
легких. Только тогда я заметила, что вода доходит мне до
щиколоток, что она разлилась по всему дому и пол покрыт толстым
слоем вязкой и мертвой воды.
В полдень еще только рассветало, а к трем часам пополудни
снова наступила ночь, болезненная и ранняя, все с тем же
медленным, монотонным и безжалостным ритмом дождя в патио. Из
молчания работников, которые сидели, подобрав ноги, на стульях
вдоль стен, покорные и бессильные перед лицом разбушевавшейся
стихии, выросли преждевременные сумерки, тихие и скорбные.
Именно тогда начали приходить новости с улицы. Никто не
приносил их в дом -- они приходили сами, точные, непохожие одна
на другую, словно несомые жидкой грязью, которая волокла по
улицам предметы домашнего обихода, всевозможные вещи, следы
какой-то далекой катастрофы, мусор и трупы животных. Прошло два
дня, прежде чем в доме стали известны события воскресенья,
когда дождь казался еще предвестником поры, посланной самим
провидением, -- и в среду новости об этих событиях словно
втолкнула к нам сама непогода. Стало известно, что вода
проникла внутрь церкви и та может скоро рухнуть. Кто-то, кому и
знать это было незачем, вечером сказал:
-- Поезд с понедельника не может пройти по мосту --
похоже, что река смыла рельсы.
И еще стало известно, что с постели исчезла больная
женщина, а теперь ее тело обнаружили плавающим в патио.
Охваченная ужасом, загипнотизированная ливнем, я села,
поджав под себя ноги, в кресло-качалку и устремила взгляд во
влажный, полный смутных предчувствии мрак. В дверном проеме с
лампой в вытянутой вверх руке и с высоко поднятой головой
появилась мачеха. Она казалась каким-то давно знакомым
призраком, не вызывающим страха, потому что я разделяю с ним
его сверхестественность. Все так же, с высоко поднятой головой
и лампой в вытянутой вверх руке, она, шлепая по воде в галерее,
подошла ко мне.
-- Надо молиться, -- сказала она.
И я увидела ее лицо, сухое и потрескавшееся, словно она
вышла только что из могилы или создана из материи иной, нежели
человеческая. Она стояла передо мной с четками в руке и
говорила:
-- Надо молиться: вода размыла могилы, и несчастные
покойники плавают по кладбищу.
По-видимому, я проспала этой ночью совсем немного, а потом
проснулась, испуганная резким и острым запахом -- таким, какой
исходит от разлагающихся трупов. Я стала изо всей силы трясти
Мартина, храпевшего возле меня.
-- Не чувствуешь? -- сказала я.
И он спросил:
-- Что?
-- Запах, -- сказала я. -- Наверно, это трупы плавают по
улицам.
Мысль об этом повергла меня в ужас, но Мартин отвернулся к
стене и пробормотал хриплым и сонным голосом:
-- Да брось ты свои выдумки! Беременным женщинам всегда
что-нибудь мерещится.
На рассвете в четверг запахи пропали и исчезло различие
между далеким и близким. Представление о времени, уже
нарушенное накануне, утратилось окончательно. Четверга не было,
вместо него было нечто физически ощутимое и студенистое, что
нужно было раздвинуть руками для того, чтобы пролезть в
пятницу. Мужчины и женщины стали неразличимы. Отец, мачеха,
работники были теперь фантастическими раздувшимися телами,
двигающимися в трясине дождя. Отец сказал мне:
-- Не уходи отсюда, пока я не вернусь и не расскажу тебе,
что происходит.
Голос его был далекий и неверный, и, казалось, что
воспринимаешь его не слухом, а осязанием -- единственным
чувством, которое еще оставалось.
Но отец не вернулся: он заблудился во времени. И когда
пришла ночь, я позвала мачеху и попросила ее проводить меня в
спальню. Ночь я проспала крепким и спокойным сном. На другой
день все оставалось прежним -- лишенным цвета, запаха, ни
холодным, ни теплым. Проснувшись, я перелезла с постели на стул
и замерла: что-то говорило мне, что какая-то часть моего
сознания еще не проснулась. Вдруг я услышала гудок, долгий и
печальный гудок поезда, спасающегося бегством от непогоды.
"Наверно, где-нибудь дождь кончился", -- подумала я, и, словно
отвечая на мою мысль, голос у меня за спиной произнес:
-- Где-то...
-- Кто здесь? -- спросила я, обернувшись, и увидела мачеху
-- ее длинная костлявая рука показывала на что-то за стеной.
-- Это я, -- сказала она.
И я спросила ее:
-- Ты слышала?
И она ответила, что да и что, должно быть, в окрестностях
дождь кончился и линию отремонтировали. А потом она дала мне
поднос с дымящимся завтраком, от которого пахло чесночным
соусом и горящим маслом. Это была тарелка супа. Растерянная, я
спросила у мачехи, который час, и она спокойным, полным
усталости и безразличия голосом отозвалась:
-- Наверно, около половины третьего. Несмотря на все,
поезд идет без опоздания.
Я удивилась:
-- Половина третьего? Как же я могла столько проспать?
И она ответила:
-- Ты спала совсем немного. Сейчас не больше трех часов
дня.
И я, дрожа, чувствуя, как тарелка выскальзывает у меня из
рук, спросила:
-- Не больше трех?.. Ведь сегодня пятница?
И она с леденящим душу спокойствием произнесла:
-- Четверг, дочка. Пока еще всего лишь четверг.
Не знаю, сколько времени пробыла я в этом сомнамбулическом
состоянии, в котором чувства как бы перестали существовать.
Знаю только, что после бессчетного множества часов и услышала
голос в соседней комнате:
-- Теперь можешь перекатить кровать на эту сторону.
Голос был усталый, но это был голос не больного, а
выздоравливающего. Когда он замолк, я услышала царапающий звук:
по кирпичам в воде что-то двигали. Я застыла в напряжении, и
только позже до меня дошло, что я лежу. Я почувствовала
безграничную пустоту, почувствовала трепещущее и яростное
молчание дома, немыслимую неподвижность всех вещей, и
почувствовала вдруг, что сердце у меня превратилось в холодный
камень. "Умерла, -- подумала я, -- боже, я умерла!" Подскочив
на постели, я закричала:
-- Ада! Ада!
Бесцветный голос Мартина рядом со мной сказал:
-- Тебя никто не услышит -- в доме никого нет, все уже
вышли.
Только после этого я поняла, что дождь наконец кончился и
воцарилось безмолвие, глубокая и таинственная тишина, блаженное
состояние совершенства, наверно, очень похожее на смерть. А
потом послышались шаги в галерее, послышался голос, ясный и
полный жизни. Свежий ветерок подергал дверь, скрипнул в замке,
и что-то твердое и быстрое -- может быть, зрелый плод -- упало
на дно бассейна в нашем патио. В воздухе угадывалось
присутствие невидимого существа, улыбающегося в темноте.
"Боже мой, -- подумала я, совсем растерянная от
перепутавшихся часов и дней, -- сейчас бы я не удивилась, если
бы меня вдруг позвали на мессу прошлого воскресенья".
